Да, лехко. Несомненная истина: «Боливар не выдержит двоих», – из стадии навязчивого прогноза перешла в констатацию фактического. Либо общество сумеет сильно убавить государство и поставить под контроль, либо государство продолжит душить его в своих объятьях, пока не рухнут вместе туда, откуда выход в саму жизнь под вопросом. Раздобревшему гостелу больше не хватает природной ренты, и оно растет далее, только непосредственно пожирая общество.

Несовместимость свою с государством первыми шкурой ощутили москвичи, где высочайшая плотность общества невыносимо отягощена невиданной в мире плотностью государства. Нам, провинциалам, государство обычно предстает в облике непосредственного начальника, который может быть терпимым или ужасным, но человеком, а после работы мы этого государства вообще в упор не зрим. Там его анонимное мурло лезет из всех щелей, заполняя собой не только пространство деятельности людей, но и подъезды, дворы, бульвары, улицы, тем самым превращая обычную повседневную жизнь в политику. Это в Москве прогулка с собакой регулярно ставит человека перед выбором, за кого: «За большевиков али за коммунистов?» За право людей самим определять, куда и как им ходить, что им петь и говорить, самим по поводу их совместной жизни договариваться, или только государство имеет право указывать каждому пути-дорожки и обязано контролировать его поведение? Москве теперь дрейф в сторону Нью-Йорка или Пхеньяна – третьего не дано. То есть она уже не может остановиться, замереть в нынешнем межеумочном состоянии, чтобы и город горожан, и место престола.

Государственное тело еще могло бы побыть некое время, опираясь на то, что провинции не надоел покой, но для этого ему надо убраться из Москвы. Надо было. Теперь поздно, поздно, потому западло перед московитами шапки гнуть, да и не прошлые времена, чтоб как батюшка Грозный в Александрову слободу со двором, когда двор этот в сотни тысяч дьяков да холопов.

Мы у себя в провинции сидим с разинутыми ртами, смотрим-слушаем-бурчим: «Чего этим москвичам не хватает? Зажрались? Нам бы их проблемы!» Бурчим и лукавим, потому что нам их проблем совсем не нужно, нам нужны их зарплаты, но никак не проблемы. У нас центральная улица раз в полгода закрыта теми, кто с мигалками, когда к нам «большой Чудак» из Москвы, а если центр вообще для горожан закроют, то… «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда». Может, может. Если Москва станет Пхеньяном, то и везде будут только пхеньянские деревеньки.

Это из Москвы снова «ветер перемен», это там общественный Давид вышел против государственного Голиафа с тем, чтобы не уничтожить, но укротить и превратить его в покорного мула на пользу всему российскому обществу и на зависть миру. Ну, или хотя бы навтыкать ему и вытолкать из Москвы, что тоже не вредно.

Так, что станется, Брат? – Да, лехко: либо некоторым бывшим чиновникам придется побираться по электричкам, либо позднее их развесят на фонарях, вперемежку с нами, разумеется.

Tags: Жизнь, Мимоходности

Грядущий неизбежныйне вызывает сомнения ни у кого из здравомыслящих и тех, кто прикидывается. Разница только в указании сроков: "скорый", "очень скорый", "очень-очень скорый", "уже вчера" – и масштабов: "практически полный", "полный", "полный и окончательный". Причин достаточно называют – штук на пять "полных и окончательных". То есть, когда от здравого смысла идти, то этот не может не стать, потому остается на чудо и виноватых искать. С чудом что – его ждать, надеяться и верить, а вот поиск и наказание виноватых – игра увлекательная. Затягивает. Не то, чтобы они были совсем неизвестны, напротив, очень даже есть главный виноватый, вернее, оба два, из которых на самом деле всегда только один виден, потому откуда смотреть. Если из народа, то виновато во всем государство, а если из государства, то народ.

В чем правда, брат? Говорят, в силе. А сила где? Когда из государства, то в государстве, а когда из народа, то смотря из какого народа. Для одного народа государство виновато, что слабовато есть, раз никак не отправит всех либе- и прочих -растов на кукуй, не отнимет у воров награбленное и не раздаст правильному народу, чего ему положено. Этот народ чает сильного государства справедливости, а пока в ожидании занят прочерчиванием границ "правильного" народа, которому на раздачу. Другой народ силу полагает в народе, то есть в себе самом, а в государстве видится ему не сила, а лишь несносимая тягость, из под которой людям никак не выбраться на простор самодеятельности. Этот народ не против государства, но очень обрубленного, лёгонького, какого нести на плечах народных не затруднительно. Народы перемешаны, так перемешаны, что часто человек один, а народа в нем оба два, и то один, то другой из него по случаю лезет, когда он либо хлеба жаждет, либо воли.

Для государства нашего и тот и другой народ вообще-то несмышленыши, потому во всех случаях "дело его телячье – обосс...ся и стой!" Мудрость и сила помещаются исключительно в государстве, откуда истекают в народ, благодаря чему он вообще есть: сам бы всенепременненько спился, мыться-стричься перестал и друг дружку перерезал. То есть народ живет лишь милостью государства, а милости можно просить и ждать, но никак не требовать. Правильны требования только сверху, от государства в форме приказа, инструкции к исполнению, и тогда всем и навсегда порядок, а достойным – счастье. Все! Ныне, присно и во веки веков!

Когда из государства, то и впрямь «все!», и ради этого «все!» ему в отношении народа, его просьб и чаяний, все дозволено. Так что здесь сила, брат, в государстве. Значит и правда.

Да-да, вся сила здесь, значит и правда. А народ? Что народ? – «Обосс…ся и стой!» Только вдруг тетинки с кастрюлями на улицах Питера и: «Хлеба! Хлеба! Хлеба!» Тетинки, какая тут сила, особенно против казачков, но правда. Правда, и за ними народ вдруг весь нарисовался: и тот, кому хлеба, и тот, кому воли, – и с государством случился . «Где, где прошлогодний снег…»

Или другой портрет: танки, пушки, лодки атомные – вся, вся тут сила, в государстве, значит, правда. А там у беленького дома кучка этих – в очочках, с бороденками, которые кто против десантуры. Да никто, а туда же кричать: «Воли! Воли! Воли!» Однако вдруг обосс…лось государство, увидев за ними весь народ: и кому воли, и кому хлеба. Обосс…лось и. «Где он, где прошлогодний снег…»

То есть с силой не все однозначно: она будто всегда в государстве, но ткнули тетинки какие или в очочках, а нет ее там, и самого государства нет, ссыпалось. Значит, и правда не в нем все-таки, а в народе. Так получается. Только вот государство наше из этих выходило каждый раз толще, глаже и наглее, нежели до того. Получается, и в нем правда.

Все это совсем досужее, если б не намекала нам жизнь наша, что государство готово ссыпаться, что поблизости где-то, рядышком гуляет точка бифуркации, какие-то неведомые нам тетинки-очочки шнурки завязывают, на улицу собираются. И что? Снова оба два народа сольются в один за спиной у них, чтоб только государство рассыпать, а потом разбредутся на два. У каждого один и только один ответ на вопрос: «В чем правда, брат? В чем? – В хлебе или воле?» И государство вновь тихохонько или в громе пушек вскарабкается и оседлает оба два, чтоб пухнуть и толстеть. И мы в тот самый круг в который раз.

Неоптимистично как-то, непозитивно получается. Нам и трындят государственно блеющие, что все одно так будет, что лучше не высовываться всем и всегда. Только вдруг народы, которому хлеба и которому воли, договариваться станут и учиться жить вместе. А государство тогда? – Что государство? Его дело телячье – обосс…ся и стой, где скажут.

Говорят, так у нас не бывает. А вдруг…

Tags: Жизнь, Мимоходности

Да-да, Москва – это город москвичей: тех, кто «понаехавши» совсем недавно, и тех, у кого здесь могилок несколько поколений? Или это место пребывания федеральной власти, где москвичи есть просто среда обитания ее грандиозного тела с демонстрациями, инаугурациями, перекрытиями дорог, метро, вокзалов, аэропортов. Если москвичей, то они сами разберутся меж любителями побузить и теми, кому лучше в тенечке Толстого или пивка холодненького с копчененьким. Тем более, что это обычно одни и те же люди просто в разных обстоятельствах.

А вот с государственной властью в одном городе они больше не помещаются. Власть, конечно, хотела бы некоторых «отъехать к нам на Колыму», чтоб другие пригнулись и пригнили. Только вот это едва ли. Потому ей самой придется с неизбежностью либо съежиться-скукожиться так, чтобы реже напоминать москвичам о своем присутствии, либо отправится жить в другой город. Куда-нибудь в Самару. А что – хороший городок!

Tags: Жизнь, Мимоходности

Мумию нынешней русской церкви власть вынула, стряхнула пыль, подкрасила-подновила-приодела, дала немножко на карманные расходы и пустила в мир, к людям. Пока церковь кадила себе кадилами, кропила кропилами, люди относились к ней вежливо, даже с умилением где-то. Случилось так, что власть решила ее разок на выборах попользовать – не зря кормила-одевала, денежку давала. Церковь не отказала – куда ей, но вдруг решила, что она сама чего-то там с людьми может, куда-то их подвигать-потолкать, и потому ей теперь много больше от власти-государства положено. То есть государство должно у общества отнять и ей дать: земель, домов, квартирку в святом начальничьем доме главному попу, церквей понастроить, чтоб было, чтоб попов не в деревню нищую слать, а в сытой Москве поместить с удобствами, в школах уроки детишкам сделать, где про нее будут с придыханием сказывать.

Тут-то общество, наконец, церковь заприметило, отметило уже не как толпу безвредных ряженых из сказок про царя Гороха, а как незнамо что, но пожелавшее учить его жить. И в эдаком перфомансе церковь обществу не понравилась. Совсем не понравилась: церковные, которые никто и звать их никак, чья первая книжка про курочку Рябу, а вторая и последняя «Пасалтырь», станут людей нормальных жизни учить. Это как? Да никак и никогда. Тем, кому, будто поэту одному не нашему романтическому, тоже верится, что Россия есть страна такая, какая «сверху граничит с богом», так они дорогу найдут, дорогу свою и светлую, однако причем здесь нынешняя церковь, выдающая ветошь своих суеверий за Христово слово. Когда пухлоглазый нравоучитель, великую занашивающий фамилию, есть образ истинного христианина, тогда у нас полстраны св. Франциски и пустынные старцы.

Напрасно они про нас надеются учительствовать. У нас, если по правде, кругом свои церкви понастроены, и называются они не РПЦ, а ТРК и ТРЦ, и всего в них есть, чтоб душе развернуться вширь и телу. Для этих церквей мы свою работу работаем, чтоб было с чем туда, чтоб не лишние на празднике жизни. Когда опять же по правде, так и для них наши церкви правильные, куда они идут не по обязанности, как в свои, как мы на завод или в офис, а сами идут и сами несут, что в своих церквах честно и не очень натрудили.

Зря они мечтают, будто стали важной частью того самого государственного хвоста, что обществом крутит-вертит, и власть их обязана ценить, оберегать, защищать. Зря – ничего она им не обязана. Для власти они всего лишь охвостье, какое хладнокровно выстригут, когда заметят, что там зараза завелась, опасная для жизни хвоста зараза.

Э-хе-хех! Ходили бы и дальше с кропилами-кадилами да словом утешения ко всем нам – выигравшим и проигравшим в крысиных гонках, которые жизнь. Может, и общество к ним любезней повернулось, кто ведает?

Tags: Жизнь, Мимоходности

Обсуждение поступка г-жи Хаматовой в среде образованной столичной публики несколько утратило злободневность, но обрело истошность, когда никто никого не слушает и не слышит – все вещают. Об чем, собственно, ссорятся там, в умышленной столице, на наш провинциальный взгляд? Сначала, казалось бы, о том, отдавалась ли она главноначальнику добровольно или по принуждению (тут явный консенсус достигнут, причем вопреки ее собственному утверждению); затем вроде бы о том, стоило ли за такую цену отдаваться (здесь мнения разошлись); и наконец, спор достиг высшей точки: несомненно явившиеся на одеждах ее вследствие данного поступка знаки есть ли свидетельства святости или все-таки порочащие пятна. И вот тут-то как раз все полностью перепуталось.

( Read more... )

Tags: Жизнь, Люди, Мимоходности

Сколько весит один человек? Всего один человек, который на вид такой хрупкий, которого и убить-то легче легкого. Убить и забыть: "Нет человека – нет проблемы". Да и известно всем, как «бабы новых нарожают». Нет, когда сильно государственный человек, тогда конечно. Какой-нибудь Наполеон, Чингиз, Македонский, Ленин, тогда – да, тогда его жизнь-смерть историю, говорят, разворачивает. Но то люди государственные, они на горе власти сидят и каковы они без той горы, каков их собственный вес, отсюда, снизу не разобрать. А вот совсем обычные, казалось бы, люди, каких придавить даже полицаю или охраннику запросто – эти всегда в весе пера, пылинки. Так?.. Так, только вдруг становится вокруг одного кого, будто обычного, но только он такой делается, какого "нельзя убить, нельзя помиловать". Да-да, нельзя ни убить, ни помиловать. Помиловать нельзя, потому что он в милости не нуждается. Однако и убить опасно, неосторожно, будто на нем все держится. Афиняне, вон, решились и Сократа убили, чтоб молодежь не смущал, чтоб порядок нерушим, чтоб забыли его, а он из смерти своей сутью эллинcтва стал. Самого не стало, но сколько их вдруг вслед за ним явилось повсюду, по всей Элладе, таких юных и уже "имеющих мужество жить своим умом".

А что им делать, афинянам, когда милости Сократ не просил и не брал: «Обед в Пританее, будто герою, кому? Духовному совратителю юношей? Нет, сие немыслимо: этого не может быть, потому что этого не может быть никогда!" Лучше б было его не трогать, но кто ж знал? Всех можно трогать, а этого – нет, ибо он, оказывается, весит больше того самого мира, в каком живет.

Вот-вот, скольких людей сажали-казнили и ничего, но Манделу посадили и Сахарова, будто всяких, а они вдруг обнаружились теми, кого потом ни казнить нельзя, ни помиловать, потому в милости они не нуждаются, а казнить – себе дороже. Их отпустили, только выяснилось, что мир тот с ними уже несовместен, и в результате осыпался мир. Может, не надо было трогать, но кто знал?

Ребенок, что заигрался у нас на троне, пожелал от Ходора просьбы о милости: дитя и дитя, что с него? Где ему ведать, как Ходор теперь в ситуации, когда казнить нельзя, но и в милости не нуждается. Горбачеву хватило мудрости понять, что освободить Сахарова – честь для него самого. Так звезды счастливо сошлись, что мог он это сделать. И сделал. Пожалуй, важнейшее в жизни своей сделал. Этот Сахаров имел мужество жить своим умом открыто, не прячась, и нам советовал. Говорил, мол, трудно с непривычки, но в кайф. Мы захотели, только не смогли. Не смогли и не смогли, а Ходору выпало, и он так живет. Наверное, трудно очень приходится, но ему в кайф.

У тех, кто на Болотную, чтоб своим умом жить, не начальническим, чтоб в кайф – это у них из-за Ходора сделалось раньше. На век или на год, но раньше. Нет, если время под ним прогнулось, совсем немало весит один человек.

Tags: Люди, Мимоходности, Ходорковский

От нынешней власти ушли публицисты. Те, кто остались, либо ничтожества, либо насовсем продавшиеся. Так есть, когда власти везет, когда счастливый случай, а когда не очень – они единосущны. Вместе с публицистами от власти ушла публика, не важно, кто первым и кто вослед, но факт. Власть осталась с толпами, толпами организованными, подневольными, которые можно возбудить и побудить, но с ними нельзя разговаривать. Толпе можно показать врага, но впустую объяснять, почему он враг, обсуждать цель его уничтожения, говорить ей, что станет, когда врага этого не станет. Там нет самого пространства, где имеют смысл вопросы «зачем?», «с какой целью?», «что в результате?» ( Read more... )

Tags: Государственное, Жизнь, Мимоходности

В следующей истории многовато букафф, что искупается ее совершеннейшей правдивостью и несомненной полезностью для уяснения того единственного направления, в каком надлежит совершенствоваться нашим судебным и вообще правоохранительным органам, дабы общественный порядок характеризовался непоколебимостью и общепризнанной справедливостью, а также полнейшим торжеством христианского милосердия к заблудшим. (Ох, эти PussyRiot! Ужо им тогда!) Итак, «Суд в Наумбурге»:
( Read more... )

Tags: Жизнь, Люди, Мимоходности

«Я разом смазал карту будней,

Плеснувши водку из стакана!»

Водку – в глотку, и ништяк сразу. Кругом ништяк. И это двубезголовое президентское нечто тоже ништяк. И толпы уродов, толпящихся у трона, ништяк: что-то вроде скопления слизи. Не подходить близко, чтоб не вымазаться, и пусть себе копошатся, пока не смоет. Скоро уже, определиться осталось – как?

Водка – в глотку, и во мне ништяк. Я еще покопчу небушко. Вот другие откоптились многие вокруг, а я ого-го! И завтра ого-го и послезавтра в особенности. Откоптились потому, что девизу не следовали поэта: «До смерти работать – до полусмерти пить»! Пили тоже до смерти. Мы умные-разумные, мы чередуем и потому есть. Может, и вовсе б не пили, только день – не пью, два – не пью, три... В зеркало глянул – побриться, – а там Онищенка. Заместо меня Онищенка, какой всегда знает, как жить всем и зачем. Вместо себя Онищенку увидать – ужасть! Тот самый настоящий ужасный ужас, ужаснее которого ничего. Действительно ничего, потому Онищенка – олицетворенное ничтожество. Ничтожество не в смысле плохой человек, а в смысле ничто онтологическое, в смысле прорехи на человечестве. Можно было не родиться, да и лучше, потому единственное полезное тобой произведение есть обыкновенное дерьмо. Тогда как? Никак, только водку в глотку и ништяк. Ништяк кругом и в тебе, и нигде тут Онищенки, и ты еще ого-го, ты еще такого могёшь, что все…

«И опять не будем пить,

Будем денежки копить.

Как накопим рублей пять,

Купим водочки опять…»

Эти болотные-сахарные были неожиданно веселы и тверёзы. Так не бывает, а вот. Молодые, небось, глупые... Глупые, глупые, а вдруг что про жизнь знают такого, чего мы не знали и не узнаем. На них тогда надежда или всегда Онищенка на конце:

«А смерть придет Онищенке –

Как ком земли отвалится,

Что на сохе присох...»

Все одно, где «отвалится»: во чистом поле, в «Порше-Мерсе» или во дворце, – когда низачем жил. Когда, на крайняк, жизнь твоя лишь подготовка, сгребание почвы, на которой дети твои цвести станут в беззаботности, что и есть истинное место для свободы и счастья. Ради счастья их ты себе сегодня все дозволяешь. Все-все, чего ни по человечьему закону нельзя, ни по божескому.

Только эти болотно-сахарные другие: для них свобода и счастье в беззаботности есть лишь в детстве, у взрослых свобода и счастье из озабоченности произрастают. Из озабоченности делами, каких вон сколько кругом. Они просят не мешать им в этой их озабоченности, не путаться под ногами, не препятствовать самим пытать себя на кузнецов собственного счастья. Они говорят, будто хотят жить теперь: не готовить некую будущую жизнь, а жить. Они говорят: «Хватит быть только перегноем для будущих поколений: «Здесь Родос, здесь и прыгай!» Не можешь, тогда сторонись!»

Лучше бы нам послушать и посторониться. Стать на обочине с разинутым ртом, в симпатии или нет, но не мешать. Потому что сами мы еще можем погубить их жизнь – это мы можем, но научить жить – никак, раз сами не жили, все собирались.

Однако «Онищенке» как понять, когда он в нежити только и есть. Нет, сам не поймет – придется, верно, устранять с дороги. А было бы славно плеснуть ему водки в глотку, обождать, как проклюнется там что-то человеческое, и он со своей нежитью отползет в сторонку сам. Только поэтическое это, слишком поэтическое.

Tags: Жизнь, Мимоходности

Ну да, ну да, ну да, согрешила я, господи, согрешила! Не впервой, но… противно. Противней, чем с Колькой давным в уборной. Там грязь была, но сладко. А тут будто… будто… будто… Не скажешь даже. Как всегда начальник велел. Велел, только Машка не поехала, а я… Но у нее детки выросли и сами теперь, а моей вот-вот 13 будет, и сапог на весну нет еще, а весна вон она, тут. А тут четыре тыщи дают за день: на день свозят в Москву, на автобусе там повозят-повозят, и вот они четыре тыщи уже, а мне за них две недели корячиться. Не обманул, черт лысый, первый раз не обманул. Вон они четыре тыщи эти, завтра с дочкой едем сапоги ей – она рада спит. Вот они четыре тыщи.

Э-эх! Лучше бы я их как-нибудь по-другому, хоть передком своим заработала. Я его рожу гладкую, ботоксную больше всего в жизни ненавижу. Знаю, как нельзя так человека, господи, а ненавижу! За жизнь свою беспросветную ненавижу!.. Ненавижу, а сама вот помогала ему. Он плакал, как мы его любим, а я плевала в него, плевала… Пришлось телевизор мыть. Потом села и ревела. Дочка обнимает меня, а я реву и легче не становится. Как ей сказать, что не будет ничего, не только мне не будет, но и ей не будет. Лягушка эта – рыбья чешуя со своими все тащут и тащут, да и утащили, небось. Они утащили, а я вон что делаю, господи.

Ты говоришь, господи, надо по-честному! А как тут по-честному, когда они вон как. Они вон как, а я-то что? – Всего ничего. Ты говоришь, что все равно надо по-честному, как сердце прикажет. Я бы сама, господи, но дочка. Кто об ней, кроме меня. Некому, господи. Потому без греха нельзя. Никак нельзя, сам знаешь… Отчего ж так тошно-то сёдни, господи! Выйти бы и завыть в голос – так тошно! До утра бы как-нибудь, а там с дочкой за сапогами и притерпится, снова притерпится.

Дальше так и будем, господи? Всегда так будем? Скажи, господи. Кого спросить, как не тебя. Кто еще скажет, как надо. И кому рассказать, господи, как не тебе, про жизнь свою грешную рассказать. Ты знаешь, господи, что мы все ради детей наших, чтоб у них все было и главное – счастье. Мы для этого на любой грех готовы, и пусть они не благодарят нас – лишь бы оно у них было. То самое, какого у нас не было. Ты скажи, ты все знаешь: оно у них будет – счастье? Мы не зазря все это? Скажи – не зря? А-то опаскудело в душе, господи. Сильно опаскудело.

Tags: Жизнь, Люди, Мимоходности

Энергетическим центром непоклонных митингов, их динамо-машиной называют то самое поколение, чье детство-отрочество-юность прошли в уже рассыпающемся и успешно рассыпавшемся СССР. Справедливо называют. Это из-за них на митингах быть и даже видеть в телеке в кайф, потому не однотонность занудная в них царит, а разноцветье. Да-да, во всех смыслах разноцветье. Это у них и белый цвет не просто белый, который против черного и красного, но белый, в котором на самом деле цветик-семицветик таится. Нам, возникшим еще в черно-белом мире, что истирался и истерся-таки в серое неразличие, нам поразительно эдакое многоцветье и даже восторг у некоторых, но мы тут попутчики, зрители, сочувствующие, не мы собираем букеты, не мы изобретаем фейерверк. И поделом нам, скажут, ибо смирились мы когда-то с серостью, приняли ее за норму, за естественный тон жизни, научились различать оттенки, гордиться искусством подбирать серое к серому.

Для нас 90-е – это торжество пошлости кричащих тонов: эти малиновые пиджаки, золотые зубы и перстни, крысы из под киосков, набитых разноцветной дрянью, ненужной никому, кроме провинциальных ротозеев и наших детей; это бомжи-пьяницы в подъездах и неизбывная вонь; это невозможность отыскать в целулоидно-пластмассовом изобилии действительно надежной стоящей вещи: там все только выглядело, блестело, сверкало, кричало, даже вопило о себе, но всегда оказывалось не тем, что ожидал, на что рассчитывал. В том мире трудно было на что-то всерьез рассчитывать, все стало зыбким, там и всегдашнее главное для нас – работа перестала быть якорем надежности, тогда мы зацепились за семью, за наших детей – мы должны были это пережить с ними, чтобы они потом жили.

Мы переживали 90-е и выживали из них, а наши дети там жили: в этом пошлом, кричащем, разноцветном хаосе. Да, их первый мир был разноцветным, но вовсе не хаосом, а буйством, праздником красок. И отсутствие в нем меры, приличия, гармонии ничуть не раздражало их, в отличие от нас. И когда наш мир вновь стал обретать привычную нам надежную однотонность, то наши дети вслед за нами в него не пошли, остались в своем разноцветьи. Мы считали это забавами молодости, мол, вырастут-повзрослеют-поумнеют, поймут, что надежность всегда однотонна, а разноцветье – для праздника, не для дела. Они взрослели, умнели, но оставались в своем многоцветном мире, который, как оказалось, годился и для дела. Им годился, потому они научились организовывать, устраивать его и себя в нем так, что он вовсе делу не мешал, напротив, у них и дело получается как-то празднично, как у нас не бывает, а у них – вот!

Когда г-н Унылая Очевидность объявил себя еще на недобрую дюжину лет, они и вышли на площадь защищать свой мир от грозящей абортации, вышли не с булыжником – с ленточками, шариками, забавными рисунками, потому что вышли не сокрушать, а показать всем, как может быть прекрасен этот мир. Только г-н этот и его г-нюки красот не увидали, они опасность почуяли, неуместность свою в этом мире и рядом с ним, несовместимость по сути эстетическую и онтологическую – не идеологическую. Однако вне идеологии они не способны помыслить даже сидя на горшке, потому стали пучить из себя идеологию пока не выпучили и не закрасили все кругом себя в оранжевый. Г-н Очевидная Унылость со своими г-нюками в несомненности, будто сам по себе мир во все времена был, есть и будет исключительно двуцветен, то есть цвет может быть только наш и не наш, а демонстрируемая «этими» многоцветность кажущаяся, эдакое покрывало Майа, обманка, под чем скрывается, жаждущий к нам проникнуть и все тут поработить не наш цвет. Г-н Унылость зовет к себе в подг-нюкивающие, зовет всех, кому монотонная монохромность мира привычна и неизбывна, чтоб показать, как больше их.

В этом он прав: больше их и нас, которым повседневность есть оттенки серого, больше, чем наших детей, творящих новый многоцветный мир. Только это тот самый случай, когда решает не число. Прошлого: отжившего, умирающего и давно умершего, истлевающего и истлевшего – всегда больше, чем будущего: рождающегося, живого, задорного, – только прошлое это само по себе низачем, его «зачем» в будущем коренится, оттуда светится смысл, там оправдание того, зачем оно было – прошлое.

Нам-то зачем в подг-нюкивающие к этому Унылому г-ну, намеренному завалить в том числе и нашими телами мир наших детей? Пусть мы не умеем уже в нем жить, но мы можем быть рядом с ним с распахнутыми, а не подстриженными глазами и душами. Он все одно пробьется, пусть позже, и, может быть, дети наши не осудят нас за слабость, за склонность привычному – просто пожмут плечами в недоумении и пойдут дальше к делам своим, которые как праздник, – так быть не может, а вот! И мы будем глядеть им вслед, нет, не завидовать, просто знать, что мы были не напрасно.

Tags: Жизнь, Мимоходности

«Митинг в поддержку Путина под лозунгом «Приморье за стабильность» прошел утром во Владивостоке. Он собрал около 3 тысяч человек – это были представители многих трудовых коллективов региона. Среди участников был местный губернатор: как отмечает агентство «Интерфакс», на щеке чиновника был нарисован российский триколор».

Новость приметна разве, что всем опять про губернатора, как он есть идиот. И что? В чиновниках вообще от большого ума редкость. А так новость, будто и не новость вовсе, будто раньше каждовечерне про хлеборубов, какие до фига всего нарубили-намолотили. Нет, не новость, а миф, сегодняшний миф чиновника: пока сгоняются покорные толпы, можно спокойно спать.

Сгоняют их маленькие начальники – становой хребет власти. Именно они убеждают подчиненных, что те тоже живут в государстве, а не в обществе и получают не зарплату за труд, а жалованье, какое государство выделяет им из милости, но может и не дать. Запросто: которые строптивиться будут, тем не давать. Убеждают поддержать их самих, начальников, а то их выгонят и всех поразгонят: кому лучше станет? – Никому, говорят. Убеждают, что они сами заложники государевой глупости, но надо, надо исполнить ее и жить дальше в надежде. Они пока убедительны в убеждении на памяти о лихих 90-х, где вместе с подчиненными выживали обществом, когда государство людей кинуло, чтобы своими делами заняться. Думают и потом будут убедительны, всегда будут – и они и начальники их снова думают так.

Однако... Государство и впрямь к ним подобрело, опять вполоборота и чуток делиться стало: с безумной нефтяной ренты с ними делиться. Именно с ними, но никак не с их подчиненными. Это их государство взяло на жалованье и дало им право обирать подчиненных в обмен на главную самую услугу – быть приводными ремнями государственного насилия. И им так снова нравится в государстве, и они в ужасе от 90-х.

А мы? Что нам до их ужасов? Нам, у которых никак не жалованье, а за свой труд зарплата. Нам они теперь по ту сторону границы, что делит государство от общества, по ту сторону от людей. Они нам теперь чужие. Скоро станут враги – не дай им бог. Ну и нам, чтоб не замараться.

Tags: Жизнь, Мимоходности

Интересно, которые нынешнюю идеологическую мерзость по заказу Кремля ваяют, им самим как там рядышком? Она же не пахнет вовсе, она – смердит. Как и коврижки, за нее даденные.

Tags: Люди, Мимоходности, Недоумённое

Те, кто на Поклонную пришли-приехали-привезли, живут под лозунгом: «Делай, что велят, и получай свой паек». Это истинно «ныне и присно и вовеки веков».

Те, кто на Болотную, живут ради самодеятельности – она одна стоит обедни, которая жизнь. А начальник им для пригляда: чтоб играли по правилам, заранее объявленным правилам везде и всегда.

На Поклонной – привычно склоненные в ожидании начальника, который придет-приедет-привезет счастье.

На Болотной – привыкшие перебирать ногами, чтобы не увязнуть в трясине, которая жизнь.

Россия опять выбирает судьбу.

Tags: Жизнь, Люди, Мимоходности

В "Известиях":  "Путин опубликовал статью о демократии" - это что, такой оксюморон? 

Tags: Мимоходности, Недоумённое, Слова

Медведенку еще один шанс судьба подбросила самому порулить, для чего лишь посидеть-поглядеть-послушать телек 24-го, где непременно друга лучшего обидят по-черному, и по требованию народа два указа издать: в одном объявить новые выборы, в другом Хутину – Пуй. И стать единственным законным Главначпупсом. А там вдруг народ подобревший еще 6 лет даст порулить. Нет, так хоть чуток оторвется, глядя на тех начальников, кто вчера еще называли его «земляным червяком», как они подошвы ему лижут. Только, как любит повторять рыжая Юля, для этого «яйца нужно иметь». Ему, может быть, кто и призанял, да не ведает он, как их носить.

Tags: Жизнь, Мимоходности

А не западло Москве под Питером быть? Уже скоко и еще стоко? Не зае…ало?

Tags: Жизнь, Мимоходности

Говорят, пора валить: чемодан-вокзал-Европа. Или Индия-Китай, но поскорее, скорее вылетай отсюда, поскоку жизнь человеку всего один раз и пусть не будет мучительно больно от собственной глупости. Потому не страна это вовсе, а территория и по ней трубы, трубы в страны разные, по которым добро льется. Как начинались мы не страной, а путем из варяг в греки, так и закончим непонятно чем. Так говорят…

Я им: «Какой «чемодан-вокзал», когда родина моя здесь, и куда я с родины?» А они, будто кончилась моя родина – одна труба осталась: на трубе начальники, вдоль трубы охранники. Кругом еще подданные бродят в надежде на «подать, чтоб поддать», и толпы уродов, вопящих: «Е…ть Кавказ!» Это все, что осталось от родины, и в этом нельзя человеку жить, нормальному человеку. Я им, что еще не совсем, не вполне, еще другие есть, которым родина, и уроды эти – дети мои, убогие на голову на всю, но дети, куда я от них? Вдруг повзрослеют, в разум придут, нормальными гражданами станут, и с ними страна вернется, которая родина. А они: «С чего бы им в граждане, в гражданах трудно. Они в начальники желают. Или в охранники, чтобы право иметь кого угодно е…ть. Немыслимо среди них приличному человеку. Ясно всем: валить пора, когда не поздно».

Я им про то, как мне уже поздно. Мне всегда было поздно отсюда, потому единственное это на земле мое место. Другие, наверное, лучше, но не мои. А они все то же: «Что делать тут? Для чего? Ушла Россия в прошлое, съежилась, высохла в историческую строчку, пустеет место ее на земле, куда после кто-нибудь заселится. На опустелом месте всегда кто-нибудь заселяется». Я им: «Что делать? – Пожалуй, просто жить и свое делать дело. Самому жить и самому делать. Жить в надежде, как дети мои устанут в уродстве, на других глядючи научатся делу, и весело им станет в деле их. Нет, пока я тут, родина моя не опустела, и строчка в истории ее подождет. Просто «интересные» для нее времена пришли. Очень интересные».

Tags: Жизнь, Люди, Мимоходности

Эти два ушлепка на самом верху, два выползка власти грозятся прикрыть нам весь горизонт, чтоб некуда и незачем было жить. Нам, детям нашим и детям детей наших. Очень хочется узнать, что им за это будет? Нет, не про то, чем им грозят некоторые нетерпеливые, а что им за это будет на самом деле? И нам до кучи за небрезгливость.

Tags: Жизнь, Мимоходности

Говорят, будто свой своему поневоле друг. Ну, друг – не друг, а безопасный, к которому можно и спиной и боком обернуться, и ничего с тобой страшного, непоправимого не случится. В национальном мире «свой» – это этнически свой, все остальные «чужие» в той или иной степени, и к ним с осторожностью. Чем меньше мир национальный, тем безопаснее внутри, тем комфортней для своих. Эдакий остров мира для своих. Чужие – под подозрением, всегда под подозрением, а свои знают и чтут святость табу: «норвег норвега не обидит». Просто так никогда не обидит.

Это в либеральном мире по-другому, для которого один кенигсбергский мечтатель полагал, будто свобода человеку затем, чтоб установить для себя непреложно, как другой ему «всегда есть цель и никогда средство». Только свободный человек свободно может шагнуть дальше, к тому самому: «Тварь я дрожащая или право имею?» – и решить, для себя решить: «Миру провалиться, а мне всегда право иметь!» Да-да, всегда и на все. Скажут, на таких там есть узда – узда закона и неотвратимости наказания. Закон – он каждому права его подстригает под общую мерку, и которые высовываются, тем жизнь свободную укорачивает на годы или вообще. Оно так, но закон со всей своей неотвратимостью всегда уже после, он над тем нависает, кто отведал манящего блюда безграничной власти над другими, над их жизнью и смертью, когда этим, другим, уже поздняк. Потому в либеральном мире человек к любому другому изначально ощетинен, своим готов полагать лишь того, в ком уверен, что воля его стреножена законом, законопослушна, но и тут на всякий случай держит при себе кольт-уравнитель.

Этот норвег выглянул из национального мира в либеральный на полметра и назад решенным, отмороженным в своем праве не слышать табу и принести в жертву других норвегов, потому они – стадо, а он – сам себе бог и их заставит бояться и чтить. Его-его слушать, бояться и чтить. Или стать для всех норвегов чудищем, монстром, отродьем сатаны. Пусть, пусть, потому и отсюда можно в миф: в миф можно и из святого Франциска, и из графа Дракулы. Оно бы так, когда норвеги решили вдруг вернуться в деревенскую архаику из нынешней цивилизованности, где для всяких таких дел у них есть закон, и, согласно закону, он просто случай убийцы-уголовника, какие бывают среди норвегов тоже. Применение к нему формальной мерки закона отчуждает его от других норвегов и расколдовывает как монстра, делает мифонепригодным.

Для норвегов такой случай один, а у нас этих монстров, как добра за баней. Глядим на них без удивления. Бывший общий рабоче-крестьянский народ, где мы, по определению, были все свои, когда не враги народа, рассыпался на множество коллективов. В каждом своем мы друг другу поневоле свои, а по ту сторону – шалишь! По ту его сторону не совсем люди или совсем не люди, и нам про них все равно и многое к ним дозволено, кому дозволено. Полицаям, скажем, чиновникам и другим правоприменителям. Живем весело, пусть немного нервно, но куда? Если в монструозность, то как глубоко там обычная жизнь еще останется возможна? Заранее неведомо, пока не погрузишься, а после вдруг станет поздняк. Страшно! Заманчиво выстроить свой русский мир, как у норвегов, где русский русского не обидит, просто так никогда не обидит. Чужих – да, чужих можно и нужно, чтоб место знали свое в нашем мире, ну и чтоб плечо раззудить. Только коллективы наши, где мы друг другу поневоле свои, они нам из советского социализма достались интернациональными. В них главное, чтоб человек по-честному свой был, а какого он роду-племени – не суть. Менять их природу, значит, чужие станут везде рядышком, тут, прямо в своих коллективах: нерусские вредители, просто нерусские, неистинно русские и, наконец, предатели нации – как без них. То есть, кругом враги, и такая отсюда попрет монструозность, что нынешняя наша – просто про старуху Шапокляк мультик.

Когда размежеваться, чтобы объединиться по-правильному и навсегда, то можно потерпеть. Обществу потерпеть можно: это для людей беда, а общество миллионами туда-сюда, и невинных жертв у него нет – есть бесполезные. Когда польза видится, кто их считает. Только вот… Малые нации поначалу стремятся окуклиться, чтобы другие к ним ни-ни, и там внутри свой малый мир вырастить, такой сам по себе и наособицу, что когда откроется другим, то всякому чужому туда трудно, почти невозможно, хоть и не запрещено. У больших наций соблазн есть отделиться и воцарить над малыми, лучше над всеми как над вовсе чужими, к которым дозволено все. Отделиться и стать нацией-монстром. Соблазн вкусный, манкий очень, и немцы с японцами по меркам истории совсем недавно не устояли, чтоб от всех чужих навсегда как господа. Да…

Не устояли они в решительной битве с миром либеральным и нашим, социалистическим, не устояли, хотя славно так для них все начиналось. Но на длинной дорожке обнаружилось, что ресурсы национального мира ограничены той самой нацией, потому все остальные – чужие. Их использовать можно лишь принудительно, как чужих. Тогда как социалистам и либералам в возможности весь мир открыт, чтоб к себе звать, манить: один – равенством, другой – равенством в свободе. Все-все званы, в принципе, никто не лишний, и на место выбывшего всегда есть, кому стать, есть кому на новые вызовы ответить, есть кем наполнить новый поворот. Национальный мир должен экономить, сберегать, ограничивать себя, ибо ресурсы только изнутри, из себя, и нет у них и не может быть ни мировой религии, ни всемирного искусства, ни всемирной науки – не для них вселенские масштабы. Зато есть чистота и порядок, уют, эта самая бережливая скука, где всякое дело рук человеческих так приятно глазу и где так мало прекрасных женщин и дерзновенных мужчин. Нам туда? Нам, которые были уже на виду, у мира всего на виду, с самими америкосами бодались. Нет, не верится. Не сумеем и потому очень опасны. Для самих себя прежде всего.

Однако, с монстрами нашими что? Да ничего. У нас для этого случая волшебная формула имеется: «Своим – все, чужим – закон!» Только всем-всем чужим: и ментам-полицаям, и чиновникам, и даже самому нашему нацлидеру. И тогда вдруг обнаружится, что монстров нет вовсе, есть уголовники, и «УК» для них писан. Как-то вот эдак.

Tags: Жизнь, Мимоходности, Национализм